Пишу. В основном о книгах. Иногда — книги. Лучший способ сказать мне спасибо – купить мои книги:

роман:https://www.labirint.ru/books/679713/

сборник эссе: https://m.chitai-gorod.ru/catalog/book/1167805/

​​Продолжаем отмечать день рождения Мартина Макдоны!
Кроме моего панегирика на "Афише", на сайте @kinoartru есть прекрасный текст Евгения Гусятинского о "Трех билбордах"
На "Горьком" мой старый текст о карьере ирландца и его отношениях со старшим братом.
А вот здесь мой рассказ о его последней пьесе "A very very very dark matter", Гансе Христиане Андерсене и колониализме.

Сегодня 50 лет исполняется Мартину Макдоне, вы наверняка его знаете — это бойфренд Фиби Уоллер-Бридж; а еще он классный режиссер и великий драматург. По этому случаю я написал для «Афиши» текст о творческом методе ирландца, его отношениях с религией и его понимании героизма. Отдельное спасибо Егору @bookninja за эту возможность, а также за помощь. Я месяц ходил кругами и не мог закончить статью, а потом мы в чате обсудили концепт раскаяния в фильмах Макдоны, и дальше как-то все встало на места, и текст получился.

https://daily.afisha.ru/entry/amp/14987/

https://daily.afisha.ru/entry/amp/14987/

«Спойлер: смерть неизбежна». Почему Мартин МакДона — русский народный режиссер

Мартину МакДоне, ирландскому драматургу, чьи пьесы в России ставят едва ли не чаще русских классиков, исполнилось 50 лет. Действие его фильмов и пьес ...
| Афиша

Впервые за не знаю сколько лет взялся перечитывать «Анну Каренину», и это, конечно, абсолютное счастье. Дочитал до сцены, когда Анне кажется, что ее глаза светятся в темноте, и она видит их свет. Внезапно по ассоциации [и не без помощи интернета] вспомнил совсем другой эпизод – из заметок Бунина о Чехове, такой прекрасный, что захотелось вам показать:

Чувство собственного достоинства, независимости было у [Чехова] очень велико.
- Боюсь только Толстого. Ведь подумайте, ведь это он написал, что Анна сама чувствовала, видела, как у нее блестят глаза в темноте!
- Серьезно, я его боюсь, - говорит он, смеясь и как бы радуясь этой боязни.
И однажды чуть не час решал, в каких штанах поехать к Толстому. Сбросил пенсне, помолодел и, мешая, по своему обыкновению, шутку с серьезным, все выходил из спальни то в одних, то в других штанах:
- Нет, эти неприлично узки! Подумает: щелкопер!
И шел надевать другие, и опять выходил, смеясь:
- А эти шириной с Черное море! подумает: нахал...

Пару лет назад друг-режиссер дал мне телефон специалиста по звуку. Я писал текст, и мне нужно было уточнить кое-какие детали их профессии. Я позвонил, мы говорили почти час, и так я выяснил, что звуки в кино – чаще всего не то, чем кажутся.
Когда в сериале в кадре кто-то надкусывает яблоко, мы слышим звук – вполне вероятно, что это звук сельдерея. Так вышло, что хруст сельдерея более выразителен, поэтому в бюджетных проектах, там, где писать весь звук на площадке слишком дорого или накладно, вполне могут использовать и его.
Когда мы слышим ветер – скорее всего это шумовик в студии гремит листовым железом.
Когда мы слышим хруст снега под ногами героя – это тоже шумовик, топчется по мешку с поп-корном.
Когда мы слышим звук удара – это почти наверняка удар по кочану капусты или по мясной туше, подвешенной в студии на крюке.
Звуки ударов – всегда подделка. "Никто не будет бить настоящих людей ради снятия хорошего звука удара, – сказал мне звукорежиссер по телефону. – Кроме того, реальные звуки ударов недостаточно сочные. Проще отлупить мертвую тушу".
Примерно так же дела обстоят со звуками шагов. Во время съемок писать шаги нереально. Они мешают писать голоса. Поэтому к подошвам туфлей и ботинок актеров крепят специальные войлочные накладки. Шаги записывают отдельно, специальные люди. Их работа – подбирать обувь, максимально похожую на ту, что в кадре, подбирать материал, максимально похожий на тот, что в кадре, подбирать акустику, максимально похожую на ту, что в кадре.
Вот так и получается: не только люди играют других людей, но звуки – другие звуки. Когда в кадре кто-то шагает, звуки его шагов – это звуки-актеры, они тоже играют.
Причудливая магия кино. Яблоко – сельдерей, ветер – листовое железо, снег – мешок с поп-корном, лицо – кочан капусты, [тут так и хочется добавить: Россия – наше отечество, смерть неизбежна].
И, в общем, вся эта история с подделкой звуков долго не давала мне покоя; там была какая-то метафора, но мне не хватало ума ее сформулировать. В итоге я написал об этом рассказ, и недавно его напечатали в февральском Esquire, а теперь расширенная версия есть и на сайте – вот здесь:
https://esquire.ru/letters/155853-kavanah-artist-novyy-rasskaz-zhurnalista-i-avtora-romana-centr-tyazhesti-alekseya-polyarinova/

https://esquire.ru/letters/155853-kavanah-artist-novyy-rasskaz-zhurnalista-i-avtora-romana-centr-tyazhesti-alekseya-polyarinova/

Kavanah Artist: новый рассказ автора романа «Центр тяжести» Алексея Поляринова

В 2018 году Алексей Поляринов опубликовал свой дебютный роман «Центр тяжести» и перевел на русский вместе с Сергеем Карповым «Бесконечную шутку» Дэвида Фостера Уоллеса — знаковую книгу, которую до него считали непереводимой. В февральском номере Esquire опубликовал новый рассказ Поляринова. Специально для сайта esquire.ru автор представил его дополненную и расширенную версию.
| Журнал Esquire

​​— на Ямале оленеводы пасут оленей с помощью дронов;
— в Японии фанат выследил певицу по отражению в глазу на ее фото в инстаграме;
— на ферме в московской области тестируют VR-очки для коров. Виртуальная реальность помогает снизить у животных уровень стресса и повысить качество молока;
— данные фитнес-трекеров раскрыли местоположение секретных военных баз США
— немецкий художник создал виртуальные пробки в Google Maps. Он возил по дорогам тележку с 99 телефонами;
— пользователь Reddit с помощью нейросети синтезировал голос своего умершего отца, чтобы поговорить с ним;
— учёный в Китае получил три года тюрьмы за незаконный эксперимент, в результате которого родились трое детей с отредактированными генами;

Все это — реальные новостные заголовки; они уже давно стали частью нашей повседневной жизни. Системы распознавания лиц в метро, дата-майнинг, и алгоритмы, способные вычислить ваши политические убеждения и уровень агрессии по десяти лайкам — о том, как все это влияет на нас, и как отражается в литературе, поговорим в четверг, 13 февраля, в 19:30 в Музее Литературы вместе с Феликсом Сандаловым, главным редактором издательства «Индивидуум». Обсудим «Краткую историю русских хакеров» Даниила Туровского и «Интернет как оружие» Яши Левина. Ну и про «Центр тяжести» тоже поговорим, куда ж без него.
Приходите, должно быть интересно. Вход бесплатный, нужно только зарегиться, чтобы организаторы понимали, сколько вас будет — регистрация тут:
https://goslitmuz2015.timepad.ru/event/1250198/

Читаю «Перевод с подстрочника» Евгения Чижова. Сюжет такой: поэт Олег Печигин приезжает в Коштырбастан (что? да.), чтобы перевести на русский стихи местного диктатора, Р.Гулимова. Помимо среднеазиатского колорита и попыток запараллелить поэзию и власть (эпиграфом к роману служит мандельштамовское «поэзия — это власть»), особенно Чижову удались эпизоды, посвященные именно переводу — те, где герой подбирает ключи к чужому тексту, ломает строки об колено и безуспешно пытается вогнать их в нужный размер — почти сизифов труд.
Еще там, например, есть описание того, как герой, переводя поэзию, начинает как бы перевоплощаться в автора — подражать не только тексту, но человеку. То есть, переводя Байрона, он начинает хромать, Дилана Томаса — бухать, а взявшись за Одена, вдруг замечает, что его друг, Тимур, довольно привлекательный мужчина. Ясное дело, что это все — скорее художественное допущение, но на страницах у Чижова выглядит впечатляюще.
А вот, например, что герой отвечает на вопрос «почему вы стали переводить?»:
«Понимаете, я с детства мечтал стать первооткрывателем. Но когда вырос, оказалось, что неоткрытых земель больше не осталось. Работа переводчика отчасти компенсирует эту неудачу. Я ищу и завоевываю новые, то есть неизвестные у нас, территории, но не на глобусе, а в других языках. А иногда переоткрываю уже известные. Правда разница между переводчиком и завоевателем в том, что переводчик сначала сам сдается в плен, капитулирует перед переводимым автором вполть до полного отказа от себя и перевоплощения в него. Если это получается, то удается и перевод, то есть захват территории, существующей в другом языке, для читающих по-русски. Таков, по крайней мере, мой метод, другие, возможно, работают по-другому».
Ясное дело, опять же, что ответ скорее поэтический, и тем не менее, мне кажется, прекрасно сформулировано.

| Forwarded from Канал редакции Букмейта

​​«Его рассказы не о нем — даром что написаны от первого лица; в них почти нет «я»; когда он пишет, он как бы отходит в сторону и дает читателю возможность своими глазами увидеть коридоры нью-йоркских больниц и работающих там людей. И в случае Стесина это не прием, не кокетство и не ложная скромность — это его настоящий голос».

Лауреатом литературной премии «НОС» в этом году стал Александр Стесин — врач-онколог и автор «Нью-йоркского обхода». Мы попросили Алексея Поляринова, получившего приз зрительских симпатий за роман «Центр тяжести», объяснить, почему вам стоит прочитать эту книгу.

​​>>>
Примерно в середине романа есть сцена, когда в салон красоты, где нигерийским женщинам заплетают косички, заходит молодая белая американка по имени Келси, просит сделать ей «кукурузу» (не спрашивайте) и в разговоре с сотрудницей салона, имигранткой Мариамой, выдает такое:
«Не чудесно ли, что вам удалось приехать в Штаты и ваши дети могут теперь жить лучше?»
Дополнительный слой иронии этой реплике придает то, что все предыдущие главы романа были буквально посвящены аду, через который проходят мигранты в США и на какую стремную и грязную работу им приходится соглашаться, чтобы не помереть с голоду.
На этом Келси не останавливается — и сообщает, что осенью собирается в Африку, «в Конго, Кению и, может быть, в Танзанию».
«Я читала книги — готовилась, — говорит она. — Только что дочитала отличную книгу — „Излучина реки“. Благодаря ей я по-настоящему поняла, как все устроено в современной Африке. Она такая искренняя, самая искренняя книга об Африке из всех, что я читала».
И вот здесь возникает интересный мета-эффект, потому что, читая эти строки, я ловлю себя на том, что сам я тоже — немного Келси. Ведь прямо сейчас я тоже читаю книгу «об Африке» и считаю ее искренней, и как и Келси, я почему-то думаю, что чтение этой книги помогает мне «понять, как все устроено в современной Африке».
Сама по себе эта сцена — комментарий на тему чтения и понимания книг о чужой культуре. Адичи как бы толкает читателя локтем в бок и спрашивает: «Смешная эта Келси, правда? Да-да, конечно, ты-то совсем другой, ты же читаешь постколониальные романы и сопереживаешь их героям и горячо интересуешься их культурой, — это прекрасно. Но — я надеюсь, ты не думаешь, что чтение книги – пусть и хорошей – действительно дает тебе право говорить, что ты «понял, как все устроено»?»
Отличный прием — и главное очень полезный, отрезвляющий — помогает не забывать, что хорошая литература — она как раз о том, как все не-устроено, и о том, как тяжело на самом деле хоть что-нибудь понять по-настоящему; и что это самое «настоящее» требует не только движения глаз по строчкам, но и большой и иногда неприятной внутренней работы над собой. И вот — вроде очень простая мысль, правда? А все равно иногда кажется, что прочел ты, скажем, роман Адиги или Адичи — и вроде как даже теперь разбираешься в проблемах расовой и классовой борьбы и культурной апроприации. Но нет.
Только одно я знаю точно – если после прочтения книги у меня появляется ощущение, что я «понял, как все устроено», то здесь одно из двух: я либо прочел не очень хорошую книгу, либо читал не очень внимательно.

Прочитал «Американху» Чимаманды Нгози Адичи и пока думал, как ее описать, вспомнил другой роман — «Сочувствующего» Вьет Тхань Нгуэна. Там есть целая сцена, — одновременно смешная и пронзительная, — где главный герой, выходец из Вьетнама, прочитав сценарий фильма, объясняет американскому режиссеру, что крики боли на вьетнамском отличаются от криков боли на других языках.
«...вы заставляете представителей моего народа кричать следующим образом: АЙ-Й-И-И-И-И!!! Так кричит, например, Крестьянин № 3, напоровшись на кол во вьетконговской яме-ловушке. Или Маленькая Девочка <...> перед тем, как ей перерезают горло. Но я много раз слышал, как кричат мои земляки, когда им больно, и смею вас уверить, что это звучит иначе. Хотите послушать, как они кричат?»
Этот абзац может служить неплохим описанием «Американхи» — потому что это, конечно, роман о расе и расизме, но еще и том, что крики боли на нигерийском английском кардинально отличаются от криков боли на любом другом языке.
Вообще, надо сказать, всякий постколониальный роман — даже когда говорит о расизме и цвете кожи – всегда о языке. О смысле слов, об акцентах, об ударениях. И в конечном счете — о переводе.
Чувствительность к нюансам языка — главная черта героя, застрявшего между культурами. В «Шайтанских айатах», например, один из персонажей, Саладин Чамча, работает актером озвучки на британском ТВ, то есть буквально отдает свой голос англичанам, а сам Рушди называет его «индийцем, переведенным на английский».
В «Американхе» по сюжету главная героиня Ифемелу переезжает в США по студенческой визе и, разумеется, сталкивается с расизмом и предубеждениями, но самый неприятный эпизод у нее связан именно с акцентом — чтобы стать своей, ей приходится сломать собственные представления о хорошем языке:
«Она говорила по-английски всю жизнь, вела дискуссионный клуб в средней школе и всегда считала американскую гнусавость признаком неразвитости <...> И в последующие недели, пока нисходила осенняя прохлада, Ифемелу принялась тренировать американский акцент».
Плюс — куча других неприятных языковых открытий — слова, которые в Нигерии считаются комплиментом, в США значат нечто диаметрально противоположное: «Полукровка» тут — ругательство. <...> рассказываю я им о том, как там у нас всё и как все мальчишки за мной бегали, потому что я полукровка, а эти такие — ты себя опускаешь. Так что я теперь двухрасовый человек, а если кто-то зовет меня полукровкой, мне полагается обижаться».
>>>

​​Ну что ж, вот и список лучшего прочитанного за год:
1. Кормак Маккарти, «Кровавый меридиан» — еще в январе перечитал любимый роман и написал о нем пока что лучший свой текст.
2. Мартин Макдона, «A very very very dark matter» — самая безумная и смешная пьеса любимого драматурга (о пьесе я писал вот тут, а об авторе — на «Горьком»)
3. Кормак Маккарти, «Дорога» — перечитал вместе с «Меридианом». И да — это до сих пор самый жуткий и страшный постап из всех возможных; никто так не умеет описывать отчаяние и безнадегу.
4. Сергей Жадан, «Ворошиловград» — по-моему, лучший писатель восточной Европы, писал о нем здесь.
5. Ольга Алленова, «Форпост. Беслан и его заложники» — первая по-настоящему подробная и обстоятельная книга о самой страшной трагедии в истории современной России. Мое интервью с Ольгой — здесь.
6. Алейда Ассман, «Забвение истории — одержимость историей»
7. Александр Стесин, «Нью-йоркский обход» — лучшая русская проза года, без вариантов.
8. Пол Остер, «4321» — написал о нем здесь.
9. Евгения Некрасова, «Калечина-Малечина» — невроятный, странный, нездешний язык.
10. Вьет Тхань Нгуэн, «Сочувствующий».