Пишу. В основном о книгах. Иногда — книги. Лучший способ сказать мне спасибо – купить мои книги:
роман:
https://www.labirint.ru/books/679713/
сборник эссе:
https://www.labirint.ru/books/679480/

| Forwarded from Канал редакции Букмейта

​​«Его рассказы не о нем — даром что написаны от первого лица; в них почти нет «я»; когда он пишет, он как бы отходит в сторону и дает читателю возможность своими глазами увидеть коридоры нью-йоркских больниц и работающих там людей. И в случае Стесина это не прием, не кокетство и не ложная скромность — это его настоящий голос».

Лауреатом литературной премии «НОС» в этом году стал Александр Стесин — врач-онколог и автор «Нью-йоркского обхода». Мы попросили Алексея Поляринова, получившего приз зрительских симпатий за роман «Центр тяжести», объяснить, почему вам стоит прочитать эту книгу.

​​>>>
Примерно в середине романа есть сцена, когда в салон красоты, где нигерийским женщинам заплетают косички, заходит молодая белая американка по имени Келси, просит сделать ей «кукурузу» (не спрашивайте) и в разговоре с сотрудницей салона, имигранткой Мариамой, выдает такое:
«Не чудесно ли, что вам удалось приехать в Штаты и ваши дети могут теперь жить лучше?»
Дополнительный слой иронии этой реплике придает то, что все предыдущие главы романа были буквально посвящены аду, через который проходят мигранты в США и на какую стремную и грязную работу им приходится соглашаться, чтобы не помереть с голоду.
На этом Келси не останавливается — и сообщает, что осенью собирается в Африку, «в Конго, Кению и, может быть, в Танзанию».
«Я читала книги — готовилась, — говорит она. — Только что дочитала отличную книгу — „Излучина реки“. Благодаря ей я по-настоящему поняла, как все устроено в современной Африке. Она такая искренняя, самая искренняя книга об Африке из всех, что я читала».
И вот здесь возникает интересный мета-эффект, потому что, читая эти строки, я ловлю себя на том, что сам я тоже — немного Келси. Ведь прямо сейчас я тоже читаю книгу «об Африке» и считаю ее искренней, и как и Келси, я почему-то думаю, что чтение этой книги помогает мне «понять, как все устроено в современной Африке».
Сама по себе эта сцена — комментарий на тему чтения и понимания книг о чужой культуре. Адичи как бы толкает читателя локтем в бок и спрашивает: «Смешная эта Келси, правда? Да-да, конечно, ты-то совсем другой, ты же читаешь постколониальные романы и сопереживаешь их героям и горячо интересуешься их культурой, — это прекрасно. Но — я надеюсь, ты не думаешь, что чтение книги – пусть и хорошей – действительно дает тебе право говорить, что ты «понял, как все устроено»?»
Отличный прием — и главное очень полезный, отрезвляющий — помогает не забывать, что хорошая литература — она как раз о том, как все не-устроено, и о том, как тяжело на самом деле хоть что-нибудь понять по-настоящему; и что это самое «настоящее» требует не только движения глаз по строчкам, но и большой и иногда неприятной внутренней работы над собой. И вот — вроде очень простая мысль, правда? А все равно иногда кажется, что прочел ты, скажем, роман Адиги или Адичи — и вроде как даже теперь разбираешься в проблемах расовой и классовой борьбы и культурной апроприации. Но нет.
Только одно я знаю точно – если после прочтения книги у меня появляется ощущение, что я «понял, как все устроено», то здесь одно из двух: я либо прочел не очень хорошую книгу, либо читал не очень внимательно.

Прочитал «Американху» Чимаманды Нгози Адичи и пока думал, как ее описать, вспомнил другой роман — «Сочувствующего» Вьет Тхань Нгуэна. Там есть целая сцена, — одновременно смешная и пронзительная, — где главный герой, выходец из Вьетнама, прочитав сценарий фильма, объясняет американскому режиссеру, что крики боли на вьетнамском отличаются от криков боли на других языках.
«...вы заставляете представителей моего народа кричать следующим образом: АЙ-Й-И-И-И-И!!! Так кричит, например, Крестьянин № 3, напоровшись на кол во вьетконговской яме-ловушке. Или Маленькая Девочка <...> перед тем, как ей перерезают горло. Но я много раз слышал, как кричат мои земляки, когда им больно, и смею вас уверить, что это звучит иначе. Хотите послушать, как они кричат?»
Этот абзац может служить неплохим описанием «Американхи» — потому что это, конечно, роман о расе и расизме, но еще и том, что крики боли на нигерийском английском кардинально отличаются от криков боли на любом другом языке.
Вообще, надо сказать, всякий постколониальный роман — даже когда говорит о расизме и цвете кожи – всегда о языке. О смысле слов, об акцентах, об ударениях. И в конечном счете — о переводе.
Чувствительность к нюансам языка — главная черта героя, застрявшего между культурами. В «Шайтанских айатах», например, один из персонажей, Саладин Чамча, работает актером озвучки на британском ТВ, то есть буквально отдает свой голос англичанам, а сам Рушди называет его «индийцем, переведенным на английский».
В «Американхе» по сюжету главная героиня Ифемелу переезжает в США по студенческой визе и, разумеется, сталкивается с расизмом и предубеждениями, но самый неприятный эпизод у нее связан именно с акцентом — чтобы стать своей, ей приходится сломать собственные представления о хорошем языке:
«Она говорила по-английски всю жизнь, вела дискуссионный клуб в средней школе и всегда считала американскую гнусавость признаком неразвитости <...> И в последующие недели, пока нисходила осенняя прохлада, Ифемелу принялась тренировать американский акцент».
Плюс — куча других неприятных языковых открытий — слова, которые в Нигерии считаются комплиментом, в США значат нечто диаметрально противоположное: «Полукровка» тут — ругательство. <...> рассказываю я им о том, как там у нас всё и как все мальчишки за мной бегали, потому что я полукровка, а эти такие — ты себя опускаешь. Так что я теперь двухрасовый человек, а если кто-то зовет меня полукровкой, мне полагается обижаться».
>>>

​​Ну что ж, вот и список лучшего прочитанного за год:
1. Кормак Маккарти, «Кровавый меридиан» — еще в январе перечитал любимый роман и написал о нем пока что лучший свой текст.
2. Мартин Макдона, «A very very very dark matter» — самая безумная и смешная пьеса любимого драматурга (о пьесе я писал вот тут, а об авторе — на «Горьком»)
3. Кормак Маккарти, «Дорога» — перечитал вместе с «Меридианом». И да — это до сих пор самый жуткий и страшный постап из всех возможных; никто так не умеет описывать отчаяние и безнадегу.
4. Сергей Жадан, «Ворошиловград» — по-моему, лучший писатель восточной Европы, писал о нем здесь.
5. Ольга Алленова, «Форпост. Беслан и его заложники» — первая по-настоящему подробная и обстоятельная книга о самой страшной трагедии в истории современной России. Мое интервью с Ольгой — здесь.
6. Алейда Ассман, «Забвение истории — одержимость историей»
7. Александр Стесин, «Нью-йоркский обход» — лучшая русская проза года, без вариантов.
8. Пол Остер, «4321» — написал о нем здесь.
9. Евгения Некрасова, «Калечина-Малечина» — невроятный, странный, нездешний язык.
10. Вьет Тхань Нгуэн, «Сочувствующий».

​​​​Все (или почти все) книги, написанные врачами, объединяет одно — стоицизм. Не знаю, почему так вышло. Возможно, потому, что нельзя быть врачом и не быть стоиком. Возможно, мы и выделяем их среди прочих и читаем как раз поэтому — все эти отстраненнные, спокойные размышления о смерти и умирании, о мертвом и умирающем теле — они непохожи на то, что мы обычно читаем в книгах писателей-не-врачей: в них нет ни эстетства, ни манипуляций. Жалобы, слезы и стенания для врача — плохой тон. И в этом смысле книги, написанные врачами — самая чистая проза, или точнее: очищенная от лишних размышлений. Тут все только по делу.
Пару лет назад я прочел мемуары британского нейрохирурга Генри Марша «Не навреди». Марш пишет: главное, что должен воспитать в себе хирург — отстраненность, способность «расчеловечить» пациента, умение забыть о том, что у человека на операционном столе есть душа. Потому что в противном случае все происходящее — распиливание черепа, лимфа и костная пыль на волосах — способно свести с ума кого угодно.

«Я стараюсь не встречаться и не говорить с пациентом перед операцией. Потому что общение будет для меня лишним напоминанием о том, что пациент — живой, и что он способен чувствовать боль и бояться; и что сам он, увидев меня, почувствует, как сильно я волнуюсь».

Это своего рода транс, в который хирург входит перед тем, как взять в руки скальпель. Парадокс: чтобы спасти человека на операционном столе надо научиться отключать человека в себе. Вот так и получается, что многие хирурги всю жизнь балансируют на грани — ищут равновесие между состраданием и равнодушием.

Сейчас дочитываю «Нью-йоркский обход» Александра Стесина — и хотя две эти книги несомненно объединяет дух стоицизма, они отличаются в главном: Марш копается в себе, Стесин же совершенно другой — ему интересны люди. Сам по себе «Нью-йоркский» обход, как ни странно, похож скорее на роуд-муви, чем на мемуары врача. Марш заперт в своей клинике, и в своих мыслях, и в этом его главная проблема как автора; Стесин напротив, кажется, привык к постоянному движению и умудрился за годы практики, за годы работы онкологом не растерять в себе способность искренне интересоваться людьми.
В этом, наверно, главная сложность работы врача — тебе приходится постоянно калибровать и перепроверять свои собственные человеческие качества, чтобы не превратиться в робота, который в каждом пациенте видит только тело, набитое диагнозами, и ничего больше.
Немногим писателям такое по силам. Тут сразу вспоминается Максим Осипов, одна из книг которого заканчивается фразой «... я счастлив здесь работать».
И точно также у Стесина — его рассказы, в отличие от рассказов Марша, не оставляют ощущения удушья и тоски, наоборот, его книга заканчивается очень важными и как бы связывающими весь текст словами: «Вы не одни».

В сентябре Женя @Knigagid съездила на Донбасс и сняла целый фильм о литературе, посвященной событиям на юго-востоке Украины. Получился ужасно интересный разговор о книгах, памяти и убеждениях, о том, как по-разному писатели с разных сторон – в частности, Жадан и Прилепин – осмысляют произошедшее, а еще о том, как живет Донецк сегодня, какие там книжные и как выживают библиотеки.
Посмотрите обязательно:
https://m.youtube.com/watch?v=a9knDsP6f_I&t=387s

Что и как написано про Донбасс / Книгагид

Литературный маршрут в Донецк по местам событий. Вооружённый конфликт на Донбассе продолжается уже 5 лет — это очень много для войны, это не очень много для ...
| YouTube

​​​​​​Прочитал новую пьесу Мартина Макдоны («Залечь на дно в Брюгге», «Три билборда...» и т.д.) и в очередной раз убедился, что в плане безумия ему нет равных. Называется пьеса «A very very very dark matter», а сюжет такой: на чердаке у Ханса Кристиана Андерсена есть ящик, в котором живет чернокожая пигмейка из Конго. Ее зовут Мбату, но Андерсену лень произносить такое сложное имя, он называет ее Марджори, заставляет писать сказки и истязает, если она отказывается.
Там в первом акте есть сцена, когда бухой Андерсен заходит на чердак после чтений «Русалочки» и хвастается тем, что все ему аплодировали.
Марджори: Им понравилось?
Ханс: Они в восторге! Даже толстые дети, там было много толстых, богатых детей.
Марджори: Им понравилась моя «Маленькая черная русалочка»?
Ханс: Эммм... да. Хотя, знаешь, мне пришлось чутка отредактировать сказку. Совсем чуть-чуть.
Марджори: Отредактировать?
Ханс: Ну, название там... и героиню.
Взволнованная Марджори подходит к стеклу.
Ханс: Черных русалочек не бывает!
Марджори: Но...
Ханс: Что?
Марджори: Русалочек вообще не бывает. Ты не мог...
Ханс: Еще как мог! Она просто «Русалочка»! Никакого уточнения цвета кожи. А это значит, что она белая, так что заткнись. (Пауза) Да ладно, Марджори, не обижайся. Смотри, я тебе сосиску принес!
>>>
Напомню — пьеса написана и поставлена еще в 2018-м, то есть за год до «Русалочка-гейта» в сети.
Досталось, впрочем, не только Андерсену (в пьесе есть реплика: «Он не только датчанин, но еще и долбоеб»). Еще там фигурирует и Чарльз Диккенс. И его ужасно злит, когда Андерсен называет его Дарвином. «Я Диккенс, мать твою, Дик-кенс! Не Дарвин! Я пишу слезоточивые истории о рождественских детях-инвалидах! А он — всякую поебень о происхождении видов!»
И далее выясняется, что Диккенс тоже держит на чердаке черную женщину-пигмейку (сестру Марджори-Мбату), которая пишет за него романы. Проблема в том, что его заложница недавно умерла, и теперь он не может дописать «Тайну Эдвина Друда».
И если вы читали/смотрели пьесы/фильмы Макдоны, вы можете представить себе уровень безумия, жестокости и абсурда — вот так Диккенс рассказывает о своей заложнице: «Она только сюжеты придумывала, и персонажей... и диалоги. И все описания. Но я помогал ей с названиями! „Холодный дом“, это я придумал. Это роман про дом, в котором очень холодно. „Крошка Доррит“... это про... хотя и так понятно из названия. (Пауза) „Надежды средних размеров“... а, не, это название она исправила обратно».
>>>
Сама пьеса, впрочем, вовсе не о природе творчества и не о писателях, — как можно было бы подумать из краткого описания, — но Андерсен и Диккенс здесь выведены скорее «белыми эксплуататорами», и главной сквозной темой для Макдоны остается колониальная политика и в частности бельгийский геноцид местного населения в Конго. Ближе к концу события скатываются в откровенный сюрреализм: люди скачут во времени, на сцену выходят призраки бельгийских солдат, и главная героиня Марджори расстреливает их из пулемета. Звучит, конечно, как ужасное морализаторство в стиле «запомните, дети, геноцид коренного населения — это плохо». И так и хочется ответить: спасибо, братан, а то мы не знали!
Но в том-то и подвох, что Макдона — не моралист. Точнее, моралист, конечно, но такой, который и сам понимает, как глупо выглядят люди в белых пальто. «A very very very dark matter» — это действительно пьеса о колонизаторах и геноциде, но вовсе не о том, что быть колонизатором и истреблять народы — плохо; это скорее напоминание — пьеса-мемориал — где автор как бы говорит: «вот, смотрите, бельгийцы уничтожили десять миллионов жителей Конго, и я понятия не имею, что мне делать с этой информацией, но я уверен в одном — забывать о таком нельзя».
>>>
На фото — Джим Бродбент в роли Андерсена. Вот кто должен был играть «Джокера»:

Прочел статью о создании «Холодного сердца» — и это, конечно, образец того, как хаотично работает фантазия и как случайность может полностью изменить концепцию фильма.
Дело в том, что в первом драфте сценария Эльза была злодейкой, даже концепт-арты с ней были мрачные и агрессивные — у нее были черные волосы и выражение лица в стиле «вы все мне должны».
По изначальной задумке сценаристов фильм был вольной адаптацией «Снежной королевы» Андерсена, чем-то вроде истории восхождения; ну, знаете, у Disney был такой неловкий период — делать антагонистов главными героями, «Малифисента», например. «Холодное сердце» в изначальной своей концепции работало именно в этом поле. В 2012 году фильм уже был пару лет как в производстве — графика, анимация, сцены, герои, все было или уже готово или на финальных стадиях разработки. Даже песни. Режиссер (и по совместительству одна из сценаристок проекта) Дженнифер Ли получила записи песен. Среди них была Let it go («Отпусти и забудь») — песня злодейки Эльзы, которая поет о том, как она рада, что больше нет необходимости притворяться хорошей и, наконец, позволяет себе быть злой.
Не боюсь ничего уже,
Пусть бушует шторм -
Холод всегда мне был по душе...

Дженнифер Ли влюбилась в песню и поняла, что не может отдать ее такому плохому персонажу. Слова и музыка заставили ее взглянуть по-новому на всю историю целиком.
Напомню, фильм уже на всю катушку в разработке, до премьеры год!
И сценаристы начинают в спешке перекраивать сценарий так, чтобы песня Let it go звучала иначе, и чтобы Эльза больше не была злодейкой.
Бог знает, как им удалось убедить продюсеров, но те дали добро, и меньше чем за год фильм о восхождении снежной королевы а-ля «Малифисента», с классическим поцелуем принца в конце, превратился в историю о том, что родная сестра гораздо важнее всяких принцев – даже если эта сестра едва не убила тебя по неосторожности. Эльзе нарастили волосы, перекрасили в блондинку и сделали пластику лица, чтобы убрать ухмылку Джокера.
Естественно, в спешке пришлось искать нового злодея — и так уж вышло, что злодеем назначили принца — ну, вот не повезло парню, ведь в изначальном замысле он был вполне себе такой нормальный сферический принц в вакууме, а в итоге пришлось отыгрывать водевильного злодея-лицемера.
Но самое удивительное — это, конечно, сама песня «Отпусти и забудь», которая писалась для антагонистки, в итоге оказалась гимном девушки, празднующей освобождение от бремени чужих ожиданий.
Умберто Эко точно оценил бы. Отличная тема сразу для двух лекций — по семиотике, и по сценарному мастерству

https://screenrant.com/frozen-let-it-go-song-elsa-disney-villain/

Frozen's Let It Go Was Originally A Disney Villain Song

Frozen's "Let It Go" is certainly one of the most popular songs to release this decade, but it was originally designed to be a villain song.
| ScreenRant

​​В подкасте Heavyweight есть выпуск, посвященный фильму «Русский ковчег». Или точнее — одной-единственной сцене в этом фильме.
Ведущий подкаста Джонатан Голдстайн рассказывает, как в начале нулевых жил в Монреале и работал кинокритиком в местной газете — писал рецензии на иностранные фестивальные фильмы. Одним из этих фильмов был «Русский ковчег» Александра Сокурова — самый амбициозный проект начала XXI века. 300 лет российской истории, снятые одним дублем, 90 минут без единой монтажной склейки. 33 комнаты, почти 200 актеров, 2 оркестра, 50 гримеров, 65 художников по костюмам.
То было время, рассказывает Голдстайн, когда режиссеры соревновались, у кого сцена длиннее. Пол Томас Андерсон снял одним дублем сцену на дискотеке — 2 минуты 54 секунды, Мартин Скорсезе в «Славных парнях» поставил планку в 3 с лишним минуты, были еще попытки, менее известные и успешные. А потом в 2001 пришел Сокуров и сказал коллегам «подержите мое пиво» и снял целый фильм за один, так сказать, присест.
К съемкам готовились 2 года, у Сокурова была только одна попытка — 31 декабря 2001 года Эрмитаж закрыли всего на один день, чтобы снять фильм. Закрыли впервые с 1949 года.
На протяжении полутора часов камера скользит из одного зала галереи в другой, и в каждом зале актеры разыгрывают сцены из истории России. В одном из последних залов оркестр играет «Мазурку». Десятки людей в костюмах начала двадцатого века танцуют под музыку.
А потом, говорит Голдстайн, происходит это.
Оркестр доигрывает «Мазурку», один из музыкантов откладывает скрипку, поворачивается и смотрит прямо в камеру.
Вся магия единой девяностоминутной бесшовной сцены рушится по вине одного скрипача, который, видимо, совершенно забыл, где находится.
И тут начинается история, которая тянет на отдельный фильм или роман — потому что спустя почти двадцать лет Голдстайн вспоминает о «Ковчеге» и понимает, что смотрящий в камеру скрипач все эти годы — как подавленный, вытесненный кошмар перфекциониста — не давал ему покоя, и теперь ему, Голдстайну, просто необходимо выяснить и понять, что думают об этой сцене — и о скрипаче — авторы фильма. Он достает номера оператора Тилльмана Бюттнера и самого Сокурова, те с удовольствием болтают с ним — и да, разумеется, они помнят скрипача, но никто не держит на него зла, все вспоминают съемки с благодарностью.
«Это самый поразительный опыт в нашей жизни».
Вот тут Голдстайну бы и успокоиться, но нет. Он одержим проклятым скрипачом и хочет знать, — как? как так вышло? как вышло, что один неосторожный человек умудрился испортить самый амбициозный (ну, или как минимум самый дорогой) дубль в истории кино.
Гольдстайн пишет письмо в Мариинку (!), и ему отвечают, что да, мы знаем, о ком вы, вот его телефон.
Голдстайн звонит скрипачу — и выясняется, что тот — внимание! — вообще не в курсе! — либо не помнит, либо отрицает, что накосячил. И просто живет дальше.
В общем, потрясная история о памяти и одержимости — звучит как нечто из головы Чарли Кауфмана, не меньше.
Хотя нет, вру, конечно. Если бы это был сценарий Кауфмана, то в самом конце Голдстайн сквозь экран провалился бы в фильм «Русский ковчег» и прожил бы там все триста лет русской истории, в ожидании момента, когда можно будет за шкирку утащить проклятого скрипача из кадра. И умер бы от старости в одной из комнат Эрмитажа во время бала. Такой фильм я бы посмотрел.

​​Слушаю подкаст Beyond the screenplay, последний выпуск посвящен сценарию "Бегущего по лезвию", и там один из ведущих вспомнил отличную историю: в конце семидесятых сценарист Хэмптон Фэнчер прочел роман Филипа К. Дика "Мечтают ли андроиды об электроовцах?" и загорелся идеей адаптировать книгу для кино. Была только одна проблема – никто не знал, где искать Филипа Дика. Даже его агент пожимал плечами: фиг знает, он может быть где угодно. И вот однажды Фэнчер совершенно случайно встретил на улице Рэя Брэдбери и просто ради шутки спросил, не знает ли он, где искать Дика. "Конечно. Ручка есть? Записывай", – ответил писатель. Вот так, оказывается, Бредбери тоже – косвенно, но – приложил руку к экранизации!

А вообще, это ведь ужасно интересный феномен – я имею в виду как писатели постепенно обрастают историями, которые выглядят как сцены из их собственных романов.
О Дике есть еще одна галюциногенная байка – ее рассказал Руди Рюкер в своих мемуарах (сам я их не читал, цитату подсмотрел на канале @fantasy_sf). Вот – «Рюкер пришел на вечеринку к друзьям (и да – Филип Дик уже умер к этому моменту):

«Там было много травы и громкой музыки.
В какой-то момент я бросил взгляд в другой конец комнаты и тут вошел Фил Дик. Он не сказал, что он Фил Дик, но я был уверен, что это он. Он выглядел репликой своего тела десятью годами раньше, со все еще темными бородой и волосами.
Сначала я только ухмыльнулся ему с хитрецой – как Джерри смотрящий на курьеров в «Помутнении». А затем я представился и пил пиво и виски на кухне с этим парнем. Я был слишком уделан, чтобы рассказать ему о том, что я знаю, кто он на самом деле.
Его прикрытие было в том, что он владел парком грузовиков для мусора. Он называл себя Королем мусора и говорил: «Я весь свой дом обставил вещами, которые люди выбросили».
Я перевел разговор на научную фантастику, упомянув «Софт». Я хотел замолвить словечко за свою книгу.

– О чем книга? – спросил Король мусора, в котором жила душа Филипа К. Дика.

– Она о роботах на Луне. Они вроде черных людей. Парень, который их придумал, умирает – он мой отец, понимаешь – и роботы построили ему тело и перенесли софт из его мозга.

– Продолжай.

– Они запустили софт на компьютере, но он большой и нужно поддерживать минус четыре сотни градусов кельвина. Дальше там про старика, который теперь живет в фургоне мороженщика мр. Холодок. Там большая сцена, где эти роботы хотят съесть мозг одного парнишки по имени Ста-Хай.

– Отлично!

В марте 1983 года я получил награду Филипа К. Дика за «Софт»».