Пишу. В основном о книгах. Иногда — книги. Лучший способ сказать мне спасибо – купить мои книги:
роман:
https://www.labirint.ru/books/679713/
сборник эссе:
https://www.labirint.ru/books/679480/

​​Читаю книгу антрополога Уилфрида Хамбли «История татуировки. Знаки на теле: ритуалы, верования, табу», опубликована она в 1925 году, а это значит, что как научная работа, наверно, уже устарела, но как источник мифов, легенд и связанных с татуировками ритуалов — чтение ужасно интересное, почти как «Сказки тысяча и одной ночи». Здесь куча историй о том, как и для чего туземцы Амазонки, Океании и Новой Гвинеи забивали свои тела татуировками — по большей части, как предполагает Хамбли, рисунки на теле служили чем-то вроде пропуска в подземный мир, товара или карт, призванных помочь сориентироваться на том свете. Тату как связь с подземным миром используется во многих культурах, а нанесение знаков на тело трактуется как попытка обеспечить себе более высокое место на небесах.
Например, в племени экой женщинам наносили круглые шрамы от плеча до запястья. Считалось, что после смерти, став духом, женщина сможет буквально снять шрамы с рук, как браслеты, и «продать их другим духам в обмен на пищу».
Или вот еще цитата:

«Больше всего человека, размышляющего об условиях своего существования в загробном мире, интересовало средство идентификации родственников, законной жены или нескольких жен. Во всех племенах была распространена вера в то, что душа, путешествующая из этого мира в следующий, столкнется с препятствиями, одним из которых станет внушительное нечто, которое потребует предъявить знак пригодности этой души для мира духов. Предполагается, что после смерти душа, считающаяся реальным предметом, улетучивается, но сохраняет сходство с земным обиталищем, которое она только что покинула. Она не просто похожа, а является точной копией земного тела, и любая татуировка или другие знаки, нанесенные на него в течение земной жизни, и станут средством идентификации в мире духов, своеобразным пропуском из этого мира в следующий».

В общем, целая мифология. Хамбли даже описывает легенду о богинях татуировки, Таеле и Тилафанге, которые отправились в плавание на лодке из Фиджи в Самоа.
А потом пришли колонизаторы и все испортили, татуировка утратила свои сакральные свойства и превратилась в простое украшение, в товар.
Свою сакральную силу рисунки на теле в ХХ веке сохранили лишь в преступном мире, в лагерях и тюрьмах, где каждая наколка — это наполненный огромной символической силой знак, и нарушение языка татуировок жестоко карается, вплоть до убийства.
(На фото — Мод Вагнер, самая первая и самая известная в мире американская татуировщица, 1905 год)

| Forwarded from Канал редакции Букмейта

​​«Задав вопрос „Что можно сделать, чтобы интернет не был технологией государств и корпораций, которые следят за нами и манипулируют обществом?“, нужно знать ответ на другой: „А что мы вообще хотим построить?“. Чтобы изменить интернет, нужно изменить общество».

По просьбе Bookmate Journal писатель и переводчик Алексей Поляринов обсудил с автором книги «Интернет как оружие» Яшей Левиным героев и злодеев Кремниевой долины, Норберта Винера и глобальный капитализм.

Прочел книгу Чета ван Дузера "Морские чудовища на картах", такая, знаете, научно-популярная работа об искусстве картографии Средневековья и Возрождения. Одно из главных открытий для меня – что изначально рисование чудовищ на картах было бизнесом; и – что это, судя по всему, была целая отдельная профессия. Ну то есть чистый капитализм – карты с чудовищами выглядят круче, стоят дороже, их можно дарить высокопоставленным гостям, поэтому заказчики карт кроме работы картографов отдельно оплачивали еще и работу художников; причем – интересный нюанс – чудовища чаще всего оплачивались поштучно, отдельно за каждого морского гада. А иногда рисунки становились поводом для судебных тяжб: в мае 1400 года картограф Франческо Бекария подал в суд на заказчика за то, что тот не оплатил всех нарисованных на карте русалок, сирен и китов.
У каждого рисовальщика чудовищ был свой подход – одни искали вдохновение в священных текстах, другие играли с аллюзиями на современность (например, каждый кит на карте обозначал какую-нибудь страну, а их расположение символизировало отношения государств), третьи превращали карты в комикс, где отдельные части образуют связный нарратив, а четвертые отрывались как могли и сочиняли всякую психоделическую ересь, скрещивая разные виды животных – так получались свино-пес, русало-конь и другие веселые комбинации животных. Доктор Моро одобрил бы.
Вообще, книга ван Дузера – это отличная возможность, скажем так, в прямом эфире наблюдать за работой исследователя. Тут есть главы, где автор прямо на глазах у читателя анализирует карту – надписи, язык, рисовку, грамматические ошибки – и делает выводы о возможных целях художника, возможном заказчике и об источниках, которыми пользовался художник, когда сочинял и размещал на карте чудовищ и людей.
В общем, офигенная книга, если б мне такую в детстве подарили, я бы часами в нее залипал. Впрочем, я и сейчас с удовольствием – одни иллюстрации чего стоят. Накидал в инстаграме фоток, если кому интересно:
https://www.instagram.com/p/B4jmP-3lrCh/?igshid=1gv9d7cjwxdbg

https://www.instagram.com/p/B4jmP-3lrCh/?igshid=1gv9d7cjwxdbg

Алексей Поляринов

Читаю книгу о морских чудовищах на средневековых картах, решил выбрать себе тотемное животное. Склоняюсь к перепончато-хвостатому русало-коню Бо-Джеку, выражение лица у него точь-в-точь как у меня по утрам.
| Instagram

​​Сегодня у Соловецкого камня в Москве проходит акция "Возвращение имен", люди приходят, чтобы зачитать вслух имена расстрелянных.
Так вышло, что я как раз читаю "Кривое горе" Александра Эткинда, в первой главе он рассказывает о 500-рублевой купюре. Дело в том, что на ней изображен Соловецкий монастырь. Но если присмотреться, станет ясно, что на некоторых купюрах вместо куполов его башни увенчаны деревянными пирамидами.
"В долгой истории монастыря был период, когда крыши собора перекрывали голые доски: конец 20-х — начало 30-х годов, когда он использовался в качестве гигантского барака для лагеря <...> Заключенные сломали протекавшие купола и построили пирамидальную крышу <...> В сентябре 2011 года банк выпустил новую версию банкнот, на которой теперь можно любоваться луковичными куполами Соловецкого монастыря. Банк не стал объяснять изменения, но их смысл очевиден: на российских деньгах нет места памяти о государственном терроре <...> Знают россияне или нет, они ежедневно держат в руках, носят в карманах, трогают, пересчитывают, отдают и получают образы ГУЛАГа".

Вот еще цитата из книги Ассман, которая, мне кажется, нас тоже вполне описывает: "Одержимость прошлым и забвение прошлого отнюдь не исключают друг друга; напротив, как показывают примеры, они могут взаимно усиливать друг друга. Строгое разделение публичной и приватной сферы, произошедшее в XIX веке, сыграло для немецкой политической культуры деструктивную роль; оно достигло своего апогея в пагубном противопоставлении аполитичной "культуры" и политизированной "цивилизации". Это давнее противопоставление было реализовано в виде конфликта между коллективной и коммуникативной памятью, то есть между официальной риторикой и замалчиванием индивидуальных биографических историй. На фоне систематического замалчивания биографического опыта и индивидуальных историй публичные ритуалы обнаруживали тенденцию к склеротизации и выхолащиванию".

Читаю «Забвение истории – одержимость историей» немецкого культуролога Алейды Ассман. Это такое очень подробное исследование трансформации немецкой мемориальной культуры после 1945 года. Ассман описывает, как непроговоренная коллективная вина врастает в политику и, подобно асбесту в зданиях старой застройки, медленно отравляет целый народ. Про асбест я не случайно ввернул – в одной из глав санацию здания родного университета от асбеста Ассман использует как метафору. И далее исследует формы забвения (их семь), горизонты памяти, контр-память, случаи стирания, присвоения и мифологизации национальных трагедий, а так же анализирует аргументы самых известных немецких интеллектуалов, на протяжении десятилетий ломавших копья вокруг национал-социалистического прошлого страны.
Читать об этих спорах довольно тяжело еще и потому, что невозможно не сравнивать немецкий опыт с нашим и не искать параллели, но чаще – различия. У них – периоды замалчивания чередуются с попытками заново выстроить свое прошлое и смириться с ним; у нас – в основном замалчивают.
В общем, если совсем кратко, книга Ассман – это поиск ответа на вопрос: в какой форме должна сохраняться и традироваться "солидарная память о том, чему нет искупления"?
Больше всего меня зацепила история памятника Карлу Люгеру – настолько яркая, что грех не пересказать.
А было так: на площади Карла Люгера в Вене стоял памятник, и никому до него не было дела, но, как пишет Ассман, "в 2009 году невидимость статуи Люгера неожиданно была прервана". Венский университет прикладного искусства объявил конкурс на переделку монумента в связи с тем, что Люгер, как выяснилось, был антисемитом. Ну то есть, что он был антисемитом все и так знали, но до 2009 года этот нюанс никого из местных особо не беспокоил. Он же памятник, чо.
«Призыв вообразить себе площадь Люгера совершенно иной заставил многих внимательно к ней присмотреться, - пишет Ассман. - В сердце города словно ударил колокол». Начались споры и дебаты о том, насколько имя Люгера проблематично для сегодняшнего культурного и политического ландшафта страны. Конкурсная комиссия получила более 150 проектов переделки монумента, а победил художник Клеменс Вилидаль, «который предложил наклонить статую и цоколь на три с половиной градуса вправо. Такой угол наклона визуально почти не воспринимается как отступление от обычной нормы. Небольшой наклон исподволь сбивает с толку, даже может вызвать легкое головокружение. <…> Выбранный проект символизировал чувство неуверенности Вены по отношению к своему бывшему бургомистру, что одновременно указывало на нынешнее состояние дискуссии по данному вопросу. «Уклон» символизирует наличие проблемы в осмыслении Веной своего антисемитского прошлого. Героическая «прямота» монумента нарушалась, а миф о Люгере как «отце города» оказывался под вопросом».

Взял интервью у Ольги Алленовой о ее книге «Форпост. Беслан и его заложники». Главное, что меня поразило — это ее ответ в самом начале, цитирую: «Вообще я не собиралась писать книгу и думала, что все это сто раз уже написано, 15 лет прошло, все всё знают».
Потом я рассказал ей, что книг на самом деле не очень много, она вспомнила две или три — после проверки стало ясно, что ни одной из них нет не только в продаже, но и у пиратов.
Не знаю, почему я продолжаю удивляться. Я даже сосчитать не могу, сколько раз за последние годы слышал фразу «все и так все знают». Но стоит заговорить с людьми о нашей новейшей истории, то быстро выясняется, что никто на самом деле ничего толком не знает, и при этом каждый уверен, что если он сам не знает, то все остальные-то уж точно в курсе. Удивительный случай коллективного заблуждения.
Целиком интервью по ссылке — поговорили о цензуре, самоцензуре и других неприятных вещах:
https://bmjournal.ru/myi-dejstvitelno-vse-sebya-chuvstvuem-sejchas-pushechnyim-myasom

https://bmjournal.ru/myi-dejstvitelno-vse-sebya-chuvstvuem-sejchas-pushechnyim-myasom

«Сейчас мы все чувствуем себя пушечным мясом»

Алексей Поляринов расспросил Ольгу Алленову о том, как она писала книгу «Форпост. Беслан и его заложники» о сентябрьском теракте 2004 года
| Bookmate Journal

​​Прочел на днях статью о том, как в Новосибирске установили забор в два слоя. И вот что хочу сказать. Я восемь лет проработал в аквариумной компании, ездил на вызовы к клиентам в самые разные части Москвы, и давно понял: у городской среды в России есть один врожденный порок – даже вещи, сделанные вроде бы для нас, людей, на самом деле сделаны для начальства, и потому свобода улицы или площадки в любой момент может дать сбой, зависнуть – и ты как бы застреваешь в этих "дружелюбных" текстурах города и далее выбираешься из них на грани нервного срыва, и уже пишешь родным сообщения в стиле: домой сегодня не ждите, я в Отрадном, это место не хочет меня отпускать. Серьезно, мне иногда кажется, что бомжи на улицах – это просто курьеры, которые так и не смогли найти обратный путь между заборами и заваренными калитками. В Москве приезд на окраину часто похож на бесячую, раздражающую игру для телефона, вроде, знаете, Flappy bird, где каждое твое движение загоняет тебя в новый тупик, и Яндекс совершенно бесполезен, потому что заваренные калитки он не показывает. Не сосчитать сколько раз я попадал в ситуации, когда дом или подъезд, в который надо попасть, был заблокирован тремя слоями забора и ограждений. Пару раз я встречал на дорогах противотанковые ежи. Такое ощущение, что кто-то здесь готовится к зомби-апокалипсису, потому что никак иначе все это не объяснить.

Кроме того, у городских служб сто процентов есть заборная норма, которую они стремятся выполнить с каким-то особенным остервенением. Не знаю, может их там наказывают за недостаточную озаборенность улиц. Почти уверен, что там работает нечто вроде палочной системы в полиции, в соответствии с которой количество кв.м. заборов каждый месяц должно прирастать, а за снижение динамики прироста штрафуют или, фиг знает, может зарплату выдают сегментами забора, который не удалось никуда впихнуть. Помните, в "Зигзаге удачи" Рязанова сотрудники фотоателье, чтобы выполнить годовую норму, фотогафировали друг друга? Не удивлюсь, если с заборами похожая история, и оградки на кладбищах тоже как-то в этом замешаны.

В The New York Review of Books вышло эссе Зэди Смит «В защиту художественной прозы» – помимо прочего в тексте она размышляет о том, что формула «пиши о том, что знаешь» вредна для литературы, потому что важная часть писательского процесса – это как раз перевоплощение, попытка выбраться за пределы личного опыта, создать, понять и осмыслить кого-то, совершенно на тебя непохожего.
Вот, например, цитата из ее эссе:
«Перепроверяй все, чему тебя учили, – говорит нам Уитман, – отбрось все, что оскорбляет твою душу». Скажу честно: если что-то мою душу и оскорбляет, так это идея – популярная сегодня и представленная в нашей культуре во множестве вариантов – что мы можем и должны писать о людях, которые в основном «похожи» на нас; о тех, кто с нами одной расы, пола, генетики, национальности, политических убеждений и свойств характера. Что только интимная автобиографическая авторская связь с персонажем может служить верной основой для художественной прозы. Я в это не верю. Если бы верила, я бы не написала ни одну из своих книг».
И это правда – если бы сама Зэди Смит писала лишь о том, что знает, все ее книги были бы посвящены описанию повседневной жизни английской писательницы ямайского происхождения, и мы бы не прочли ни "Белые зубы", ни "Время свинга", и я бы вряд ли сейчас вам о ней рассказывал.
Похожую мысль сформулировал Вьет Тхан Нгуэн – он говорил о трех стадиях становления писателя:
Пиши о том, что знаешь.
Затем пиши о том, чего не знаешь.
Затем пиши о том, чего не хочешь знать.
https://www.nybooks.com/articles/2019/10/24/zadie-smith-in-defense-of-fiction/